| мы корреспонденты господни, лена, мы здесь на месяцы.
|
| даже с дулом у переносицы
|
| мы глядим строго в камеру,
|
| представляемся со значением.
|
| Он сидит у себя в диспетчерской — башни высятся,
|
| духи носятся;
|
| Он скучает по нашим прямым включениям.
|
| мы порассказали Ему о войнах, торгах и нефти бы,
|
| но в эфир по ночам выходит тоска-доносчица:
|
| «не могу назвать тебя „мое счастье“, поскольку нет в тебе
|
| ничего моего,
|
| кроме одиночества».
|
| «в бесконечной очереди к врачу стою.
|
| может, выпишет мне какую таблетку белую.
|
| я не чувствую боли.
|
| я ничего не чувствую.
|
| я давно не знаю, что я здесь делаю».
|
| «ты считаешь, Отче, что мы упрямимся и капризничаем, —
|
| так вцепились в свое добро, что не отдадим его
|
| и за всю любовь на земле, — а ведь это Ты наделяешь призрачным
|
| и всегда лишаешь необходимого».
|
| провода наши — ты из себя их режешь, а я клыками рву, —
|
| а они ветвятся внутри, как вены; |
| и, что ни вечер, стой
|
| перед камерой, и гляди в нее, прямо в камеру.
|
| а иначе Он засыпает в своей диспетчерской. |